БИБЛИОПОСТ — М.В.Михайлова — Лирическое переживание как основа основ - БИБЛИОПОСТ - Эссе-клуб ОМ - Публикации

Термин «лиризм» – нечастый гость на страницах литературоведческих сочинений. Можно буквально по пальцам пересчитать работы, где рассматривается это понятие применительно к какому-либо литературному феномену (см., например, статью Н..К..Пиксанова «Лиризм в творчестве В..Г..Короленко»'1), причём чаще всего оно выступает как синоним или лирического начала в произведении'2, или лирики как литературного рода'3, что вносит определённую путаницу (нечто подобное было некогда с понятиями романтика, романтизм, романтическое – но на каком-то этапе эта проблема, казалось бы, была решена, по крайней мере возвращения к обсуждению данного вопроса не наблюдается). Поэтому, думается, в литературоведении давно назрела необходимость провести разграничение между понятиями лирика, лирическое, лиризм (а также между сопутствующими им дефинициями: переживание, эмоциональность и т.'п.). За эту почти неподъёмную задачу взялась автор рецензируемого издания, написанного по следам докторской диссертации, ибо насущная потребность в появлении подобной работы в последние годы стала более чем очевидна. Никто ещё не пытался очертить это понятие в теоретическом плане и показать его реализацию в конкретном преломлении. В работе на равных правах сосуществуют теоретическая часть, где происходит пересмотр и углубление понятия лиризма (а для этого пришлось буквально «по кирпичикам» разбирать сотни литературоведческих текстов, так или иначе касавшихся обозначенных понятий) и сопоставительный анализ лирических систем двух крупнейших поэтов Серебряного века. Один из них (А..А..Ахматова) чувствовал свою нерасторжимую связь с другим (И..Ф..Анненский), что подтолкнуло автора к выявлению и контактных, и типологических связей.

Казалось бы, сравнение Анненского и Ахматовой стало делом привычным, но Шевчук нашла новое обоснование для сопоставления. У неё Ахматова, многое наследуя у Анненского, по-своему модифицирует лиризм и предлагает его даже более чувственно-расширенное и продуктивное понимание, во многом катарсически снимающее внутреннее трагическое напряжение, присущее Анненскому. А тот в убедительной трактовке Шевчук остаётся в трагическом модусе переживания, что во многом определяется его скепсисом и иронией.

В теоретической части содержатся наблюдения над различным воплощением лирического начала в эпосе и драме по сравнению с лирическим текстом, рассматриваются интереснейшие самонаблюдения самих поэтов по этому поводу. Здесь Шевчук помогли размышления самого Анненского в статье «О современном лиризме», где поэт разграничил лиризм, который продуцируют они (поэты) и онѣ (поэтессы), что позволило автору рецензируемой книги оперировать определениями «мужской» и «женский» лиризм, а кроме того, «развести», насколько возможно, «музыкальную», присущую символизму, и «изобразительную», характерную для акмеизма, формы лирического переживания. Автор подробно освещает рецепцию творчества Анненского в критике и литературоведении, а также характеризует всё ахматоведение XX.и начала XXI.века (думается, в ближайшее время отпадёт необходимость в подобного рода обзорах: в книге дан практически исчерпывающий анализ всего того, что сделано филологами на протяжении десятилетий). Шевчук подкрепляет свои наблюдения над усилиями литературоведов обращением к характеристике «переживания» и «сознания» в психологии и философии, уделяя внимание совмещению и трансформации переживания в сознание, соотношению и взаимодействию внешнего и внутреннего миров индивидуума, что делает исследование глубинных культурно-исторических форм переживания основательным и масштабным. В работе рассмотрены формы лиризма в диахронии (т.'е. от античной поэзии через Средние века к началу XX.века), когда происходил переход от классических к неклассическим представлениям о способах выражения содержания воспринимающего сознания.

Особо хотелось бы отметить внимательное прочтение и плодотворное использование работ Д..Н..Овсянико-Куликовского, чьи исследования по лирике и интересные наблюдения над «психическим ритмом дум и чувств», на мой взгляд, несправедливо отвергнуты филологическим сообществом. Это тем более важно, что у адепта психологической школы литературоведения многое почерпнул сам Анненский, на что указано автором книги. Попутно заметим, что обращённость к философским корням самосознания Анненского постоянно присутствует и при разборе его стихотворений. Здесь осуществлено обоснование значения «впитывания» Анненским этических идей Л..М..Лопатина относительно способности человека постигать «мир вещей» и овладевать нравственным творчеством, что оказало влияние на формирование высокого «спиритуализма» поэта, сконструировало его «символизм сознания», систему его эстетических взглядов (добротно проштудированы его работы «Очерк древнегреческой философии» и «История античной драмы»). Кроме этого имени возникают и имена мыслителей, двигавшихся в одном с Анненским направлении (среди них, например, редко вспоминаемая Лу Саломе). Делаемые выводы подкрепляются наблюдениями над другими жанрами – критической прозой и драматургией (возможно, здесь стоило бы обозначить особенности лиризма в драматургии Анненского‚ о чём мало пишется в современной науке в отличие от основательно исследованных «лирических драм» Блока).

Центральным же в освоении лиризма поэта становится проникновение в изображение содержания сознания, которое эволюционирует от «Тихих песен» к «Кипарисовому ларцу» как завершающему этапу поисков воплощения способа осознания эмоций и чувств отдельного человека и их дальнейшей трансформации в «аксиомы культуры», которыми отмечены этапы развития человечества. Фиксируется и устремлённость поэта к поискам единения с сообществом людей через состояния сознания. Так, Шевчук раскрывает психологические особенности отъединённой и отчуждённой личности, надеющейся, однако, найти в сознании лирического субъекта «спайку» индивидуальных и коллективных «мыслей-чувств». Всё это позволяет исследовательнице убедительно объяснить истоки троичности «Трилистников», двоичности «Складней», трагического ощущения недостаточности мыслительного импульса для преодоления одиночества и обречённости на него («трагизм самосознания» как «отпадение „я“ от мира вещей и людей»), чему могла соответствовать исключительно единичность «Размётанных листов». Необходимо также отметить оригинальное прочтение многих наиболее затемнённых по смыслу «Трилистников» («Трилистник вагонный», «Трилистник соблазна», «Трилистник проклятия» и др.), что свидетельствует о включённости и свободной ориентации автора в духовно-культурном и материально-культурном контекстах эпохи. Например, «восстановление» такой бытовой реалии, как кусок синей бумаги, которой оборачивали сахарные головы, в «Трилистнике бумажном»: «Грубая бумага переламывалась на изгибах и могла ассоциироваться с хрупкой тростинкой, превращённой в сырьё для производства упаковки» (с.'252). Или указание на «мужской способ» мыслительной деятельности, ближе всего стоящий к способу создания офорта, где «важнейшим технологическим приёмом в ней является выжигание металла кислотами» (с.'253; стихотворение «Офорт» в том же «Трилистнике бумажном»). Не менее интересным следует признать и обнаружение в текстах Анненского неожиданных образов мировой литературы (вплоть до Сафо Штольц из «Анны Карениной» или чернокнижника финна из «Руслана и Людмилы»).

Применительно к Ахматовой избран другой подход – не движение от книги к книге (что обычно практикуется), а исследование расширения точки зрения лирического «я» во времени и пространстве, масок лирической героини, позволяющих обнаружить «осязательность» женского мировосприятия на разных уровнях: от ощущений простой женщины из народа до мужского творческого переживания. При всей убедительности разработанной методики несколько смущает вариативное использование понятий лирическая героиня, лирическое «я», биографическая героиня, героиня-женщина. Неясно, сделано ли это автором, чтобы избежать тавтологии, или всё же есть некое нарастание свойств лирического субъекта, приводящее в итоге к слиянию «я» и «сверх-я», своеобразному «лиризму самоутверждения» героини Ахматовой?

Однако, несмотря на некоторые сомнения, по мере освоения работы всё более ясными становятся сопряжения «лиризма мысли» и «лиризма чувства», определяющие закономерность развития поэзии XX.века, новые повороты в «отстранённости» лирического субъекта от предметного мира и сближении с ним на качественно новом уровне миропонимания, переходы мысли в чувства, их участие в переживании действительности, приобретающее в итоге завершённые формы, необходимые для конструирования личности.

Искусное владение многими научными методами исследования (сравнительно-типологический, контекстуально-имманентный, структурно-семантический, системно-субъектный, биографический и пр.), варьируемыми в зависимости от ракурса рассмотрения и точки отсчёта, позволяет при предельно тщательной проработке многих стихотворений не выглядеть их анализу ретардацией, не оборачиваться самодостаточностью, а упорствовать в наращивании смыслов.

Стал ли, однако, более понятным «состав» лиризма по прочтении книги Шевчук? Думаю, что на этот счёт могут быть разные мнения. Для тех, кто хочет обойтись без него, основываясь на традиционном представлении о лирическом герое, мотивном анализе лирики, мифопоэтике, окажутся излишними сложные построения автора относительно наполнения субъективности художественного переживания различными смысловыми оттенками. Те же литературоведы, которым перечисленные уровни будут недостаточными, смогут попытаться дать описание нового типа переживания, которое меняет качество лирического наполнения стиха и, возможно, позволит обнаружить лирику и лириков без лиризма, только с языковым «переживанием» или даже без оного…

OM	Материалы сайта могут содержать информацию, не подлежащую просмотру лицами младше 18 лет и гражданами РФ других категорий (см. примечания). © ОМ 2003-2026
OM	НАВЕРХ UPWARD