БИБЛИОКОД — В.Я.Курбатов — Ежедневная вечность - БИБЛИОПОСТ - Эссе-клуб ОМ - Публикации

Как не терпится однажды набраться отваги и вместо предисловия напечатать «в столбик» те стихи, которые хранят и выговаривают самую дорогую тебе мысль поэта, чтобы читатель сам, без единого твоего слова, вдруг воскликнул: «Да! да! Это и моё сердце, и моя мысль и вера!» А раздумаешься и только хмыкнешь. Да разве твоя-то мысль единственна? Экий самонадеянный! А другой читатель, положи перед ним этот же сборник, сложит свой «столбик» и услышит такое же единомысленное «да» от другого читателя.

Нет, кажется, дело не в мысли, когда хочется загородиться стихами, а в самом свете стиха, когда ты сам пленяешься тайной и чудом, удивляясь, как твоё неясное, неодетое словом волнение или предчувствие оказывается может быть выражено так нежданно и тонко, не повредив чувство сухостью прямого наименования мысли, но таинственно прояснив то, что только ворочалось в тебе без имени. Вот и хочется только держать читателя за руку и читать ему вслух стихотворение за стихотворением, как своё, с тайным чувством соавторства и восторга. А зачитаешься и увидишь, что главная-то твоя мысль не одними «главными» стихами определяется, а и теми мгновениями, которые не сразу отметишь взглядом и слухом, но которые и есть жизнь, сам её воздух, её родник, облако, порыв ветра и нечаянное воспоминание – «так что впору от счастья заплакать, так что впору от боли запеть».

Я несколько лет читаю Бориса Скотневского с неизменным интересом и благодарностью – так умно его муза настраивает слух и зрение, словно в тебе «подтягиваются колки» и звук сердца делается чист и ясен.

Когда-то я вычитал в письме Томаса Манна Бруно Вальтеру по случаю дня рождения великого дирижёра, что он, Томас, так и видит, как мальчик Бруно идёт в школу и упражняется в ритме слышимой одному ему мелодии, перебивая шаг и смущая прохожих. У одного из друзей Скотневского я прочитал недавно, что и поэт редко сочиняет за столом, а больше в часы, когда он, участковый врач-терапевт (как это по-русски: врач-поэт), обходит свой участок и теперь догадываюсь, что он тоже часто меряет свой шаг ритмом рождающегося стиха и нет-нет бормочет строку, заставляя прохожих улыбнуться: «Мудрец мудрит. Дурак дурит. // А жизнь летит, летит, летит. // Мудрец дурит. Дурак мудрит, // А жизнь летит, летит, летит. // Она летит, летит, летит, // А кто ей это запретит? // Вот долетает, наконец… // А кто дурак? И где мудрец?» И потом уже сам вдруг в уличной прогулке ловишь себя на том, что повторяешь в такт шагу: «мудрец мудрит, дурак дурит…»

И легче понимаешь, почему так часто и равноправно, разделяя с поэтом печаль или утешение дня, входят в его стихи куст при дороге, озябшее на ветру солнце или одушевлённо обнимающий туман: «И когда загорались огни на реке, // Я любил всех людей, что живут вдалеке, // Всех людей, что вблизи, всех людей, что вдали, // Всех людей, что исчезли за краем земли. // Пропадали огни. Становилось темно, // Но мерцала любовь всё равно, всё равно. // Подбирался белёсый к душе холодок… // Только стать одиноким уже я не мог».

Тоже всё будто на ходу сложено с тайным удивлением, что вот такая малость (огни на реке), а в ней как-то помещается вся жизнь и просится в обобщение и долгую мысль. В самом деле – только улыбнёшься. Вдруг ни с того, ни с сего так высоко залетит мысль и вся вот тут, в одном мгновении, будто и без особенного повода – простая и ясная без всякой высоты: «Вселенная… Какое чудо! // Я в никуда из ниоткуда. // Иду в могучей тишине // И вся Вселенная во мне». И вон уж у тебя в братьях Пьер Безухов: «И всё это во мне, и всё это моё, и всё это я!» Только и выдаст поэта «могучая тишина», а так эта его внезапная как чудо «Вселенная» – это и наша порой сотрясающая душу мысль: где я был до рождения и куда уйду? – без страха и смущения, а только с детским удивлением – не сама мысль, а один промельк непостижимости жизни.

У него и всё так – не сама мысль, а именно промельк её, догадка; всё на мгновение, как воздух и вечер, всё на взмах ресниц, на падение листа, на стук капли в окно… Но сердце вбирает как-то сразу всё мгновение так полно, что умереть не жалко («и вся Вселенная во мне»). На минуту. Навсегда.

Всё будто в одиночестве складывается и только в самом себе говорится, а вместе и в постоянном незримом присутствии Родины и Бога. Не усилием ума, а всякую минуту полно открытым сердцем.

Это не линейное время говорит с поэтом, а божье, небесное. И, посмотрите, как легко соседствуют на страницах «Избранного» стихи, разделённые десятилетием, а то и больше, словно были написаны друг за другом. Жизнь одновременно стоит и летит и материнское дыхание вечности освобождает даже от сожаления о быстротечности этой жизни:

…Душа не ропщет, не бунтует.
…И ветер нежно в душу дует,
…Как в детстве мама на ушиб.
…И всё вокруг готов принять я, –
…Сливаются в одно понятье
…Слова: любовь, тревога, грусть…
…И всё так просто, чисто, внятно.
…И хорошо. И безвозвратно
…Проходит жизнь.

И пусть.

И пусть.

И сквозит, сквозит в поэзии Скотневского русская классическая муза живой прививкой. Не подражанием, а тем, что «оригинал», «натура», с которой пишет поэт, – всё те же наши родные небеса, травы, русское сердце, одиночество и печаль. Они не так суетны, как день за окном, и если слушать сердце реальности и души, то и явятся родные давние глаголы. Так и видишь, как они обнимаются в небесах – старые поэты и пришедшие в царствие небесное позже святых предшественников Рубцов, Жигулин, Твардовский… и улыбаются, слушая своё продолжение на земле. Не надо читать избранное Скотневского как книгу – страница за страницей, а лучше, как принимают лекарство, – одну-две страницы в день, чтобы держать мелодию этого дня. Да и вообще стихи должны читаться, как пишутся – в час готовности души.

Здесь, слава Богу, нет тоски по строгой форме, по подчёркнуто «прекрасной ясности», но зато есть дыхание, дуновение, предчувствие. Какое это хорошее слово – «предчувствие»! Ведь родилось же когда-то. Значит, кто-то почувствовал первым это волнение прежде, чем оформится чувство. Даже и в поэмах поэт не изменяет себе и собирает в «поэму» только стихи и стихи, родившиеся порознь, как будни жизни – ссоры, укоры, признания, – а вместе выходит подлинно поэма. Так уж эта форма и останется за ним, хотя вряд ли кто дерзнёт ещё так понять «поэму», которая от века уже и для нас означает настоящую готовность «профессионального» поэта. Но если слышать «поэму» чувства верно, то не надо непременно морщить лоб и демонстрировать силу. Стихи сами «сговорятся», осмысленно построятся и «проймут» сердце.

В пору Рубцова такая лирика звалась «тихой». Но это была та, найденная позже Скотневским «могучая» тишина, которая строила русское сердце из самого далёкого звука русского пространства, из русской песни, которая нет-нет зачем-то отзовётся в душе поэта – никаким «прогрессом» её не загородишь, чтобы не рвались звенья родной цепи. Тут уж сам Бог позаботится, чтобы эта освободительная цепь не рвалась, – в «Степи ли глухой», в «Лучине» ли: «Догорай! – чтоб как в песне поётся. // Догорю! – обещаю, дрожа. // Всё равно кое-что остаётся, – // Может память, а, может душа». Только остаётся этот отзвук русской песни в памятливой душе, для которой «бесконечна дорога» и «беспредельна вина». Для которой важно и сердечно нужно, чтобы не рвались они – «И душа, не забывшая Бога, и забывшая Бога страна».

Скотневский редко говорит о дне за окном, чтобы не замутить источники света, не сдаться агрессивной нечистоте слишком громкой, нарочито заглушающей голос души реальности, но (живой же человек!) слышит этот заглушающий голос, может, и лучше других: «Что за бред окаянный – // Вымирать, не спеша, –.// Мрут Серёги, Иваны –.// Убывает душа….// С нами вольная воля, –.// Пьём по-русски и бьём. // Но всё у́же глаголем // И всё хуже поём». Или: «Вера есть. Уверенности нету. // Память есть. Да что там вспоминать…» Или, ещё горше: «Чтоб Родиною стало государство, // такого не случалось никогда». А то и совсем беспощадно: «Жаль, что памяти нету в Отчизне. // Жаль, что смерть справедливее жизни. // Но об этом, об этом нельзя…»

Нельзя именно для спасения человеческого сердца, для сохранения сердца и русской музы. Это не уклончивость от забот дня, а, может быть, как раз самая необходимая сегодня форма сопротивления злу: «День прошёл и круг замкнулся. // Я чему-то улыбнулся. // И на звёзды посмотрел // И опять не озверел».

Он не зря не верит словам («Я не верю словам, только звуку. // Только букве, растянутой в крик. // Только шелесту, шороху, стуку, // Чтоб душа обрывалась на миг»). Не верит опережающей мысли, готовой рифмованной декларации, которая всё настойчивее теснит лирическую поэзию и чуть не мимо воли влечёт, волочет её на площадь, где государство норовит подменить и подавить Родину.

Но поэта, слава Богу, уже никто не переменит, потому что он узнал радость бессловесного, до-словесного знания тайны жизни, где по русской традиции нет малого и недостойного поэзии. Баратынский вон и комара летом простил, и Некрасов помолился со старушкой, и Жуковский похоронил чижика. Мир открывается любящему сердцу и сам подскажет слово – только не торопись, не дописывай за него самонадеянным умом. Богу в тебе хватит и восьми строк, чтобы сказать о себе всё. А в следующее мгновение будет другой свет и другое слово.

А в этом малом, как в осколке Родины, – вся большая Родина с её тайной и тишиной, что «сквозит и тайно светит», как светила у Тютчева, Фета, Рубцова… И потому поэту на его тихом небесном пути и правда мир уже не помешает, потому что Бог в душе обнимет его высшим знанием любви: «Мне никто не может помешать // И помочь. Ни в чём, никак, нисколько. // Начинаю это понимать. // Только начинаю. // Только-только».

Какое счастье такое знание на склоне лет, когда подлинно видно во все концы света и можно только благодарить Бога за чудо жизни, которая ничего не утаила от распахнутого сердца, открыв, что высшее знание молчаливо и даётся любовью, как высшим небесным знанием:

Ничего я не понял на свете,
Но почувствовал, может быть, всё.

…И передал это спасительное чувство нам.

OM	Материалы сайта могут содержать информацию, не подлежащую просмотру лицами младше 18 лет и гражданами РФ других категорий (см. примечания). © ОМ 2003-2026
OM	НАВЕРХ UPWARD