Зеркало времени.
По картине О. Ренуара
«Портрет Жанны Самари»
…В тот день я бродил по музею как призрак. Как призрак среди призраков. Переходя из зала в зал без всякой цели и намерения, я рассеянно рассматривал какие-то пейзажи и жанровые сценки, как вдруг оказался перед «Портретом Жанны Самари» Ренуара. Вокруг скользили бесшумные тени, но я почти не замечал их, задумчиво всматриваясь в загадочный и смутный облик отшлифованной взглядами и временем красоты.
Но не тихое благоговение, не высокий звук слепого восторга заставили меня остановиться перед знаменитой картиной. Тут было что-то другое, какое-то мучительное чувство, которое сверлит тебя, когда ты пытаешься и не можешь вспомнить, где ты видел прежде мелькнувшее в толпе лицо. Потом мне показалось, что дело тут не во внешнем сходстве, но, быть может, в еле заметном повороте головы или в этом удивительном влажном взгляде с поволокой, который был настолько живым и реальным, что ставил под сомнение реальность всего окружающего. Я смотрел на портрет и слышал как в тёмной глубине его тихо и потусторонне звучит скрипка времени. И чем больше я всматривался, тем яснее и отчётливее звучала непередаваемо-прекрасная мелодия, гипнотизируя, завораживая и увлекая по ту сторону потрескавшегося холста. Казалось, эта музыка таит в себе разгадку шедевра Ренуара, разгадку магии бессмертного творения, перед котором я застыл, как изваяние.
Но напрасно я силился открыть манящий ларец, покрытый серебристой пыльцой времени, напрасно пытался поймать за хвост вечно ускользающую тайну. Ларец странным образом превращался в тяжёлую раму, а тайна растворялась в воздухе, как сказочное существо – то ли было, то ли не было…
Этот странный взгляд, которым смотрела на нас изображённая на холсте знаменитая французская актриса, – был ли он таким же и сто лет назад, когда она позировала великому художнику? И будет ли таким же через год или через несколько лет, если я снова приду к этой картине? Разве я смогу запомнить и сравнить потом всё, что я ощущаю сейчас с тем, что испытаю в неопределённом будущем? А что если она жива, живёт в другом пространстве, стареет, чувствует, разговаривает там с кем-то и при этом всё время наблюдает за нами, приходящими к ней с подсознательным желанием ответа, наблюдает отрешённо и сочувственно одновременно… И, быть может, холст – это всего лишь волшебное окно, прозрачная перегородка между нашим миром и тем – непроницаемым и недостижимым – непостижимым для нас пространством.
На какой-то момент мне показалось, что я близок к разгадке, и уже почувствовал её дыхание у самого сердца, но вдруг что-то помешало извне, какие-то смутные помехи с левой стороны. Я непроизвольно повернул голову и увидел невысокую худенькую девушку в cветло-сиреневой кофточке и чёрной юбке чуть выше колен. Она почти одновременно со мной взглянула рассеянно на меня и перешла к другой картине. Я успел заметить большие глаза и тонкие бледно накрашенные губы. И ещё красивые ноги в дымчатых колготках и слегка удивлённое, почти детское, выражение её лица.
И вот тут что-то произошло. Я отвлёкся на девушку всего на несколько мгновений, но что-то изменилось вокруг меня – я ощущал это слишком ясно, чтобы снова погрузиться в бездонное пространство шедевра. Невозможно выразить словами то, что не поддаётся выражению. Девушка вносила помехи даже отойдя к маленькой скульптуре в стеклянном шкафу в центре зала. Мой контакт с картиной было оборван, всё было нарушено: гармония восприятия исчезла. Но, как это ни странно, появилась другая гармония, включавшая в себя первую. Мир качнулся куда-то влево, туда, где секунду назад стояла девушка, качнулся и снова медленно пришёл в равновесие. Но теперь это был уже немного другой мир и другое, менее устойчивое, равновесие. Тени, что окружали меня, побледнели и растворились, я услышал тихий звук или вздох, и мне показалось, что его издала девушка в сиреневой кофточке, но это был просто обман слуха, ибо в любом музее это столь же заурядное явление, как мираж в пустыне. Между тем, сиреневый магнит продолжал невольно притягивать мой взор, и я опять посмотрел на девушку, и опять столкнулся с её взглядом. Она словно соревновалась с Жанной Самари. Огромные серые глаза взглянули на меня, точнее, сквозь меня, и в их взгляде я без труда прочитал лёгкую насмешку тщеславия. Они словно говорили: «А я всё равно сильнее этого портрета!» «Посмотрим…» – подумал я и вновь погрузился в созерцание картины. На несколько минут я забыл про лицо девушки, но постепенно какая-то нарастающая тревога заполнила меня, и я вынужден был сдаться. Я отошёл от картины и взглянул в сторону сиреневого пятна её кофточки. В этот момент девушка перешла в другой зал, и я почувствовал, как люди вокруг меня опять стали реальны, плотны и назойливы, и это их грубое возвращение в хрупкий мир красок и образов вызвало во мне почти физическую тошноту, переходящую в острое неприятие, хотя я понимал, что они ни в чём не виноваты, они просто живые люди, такие же, как и девушка, нарушившая моё равновесие. И я снова простил их, когда в последний раз, уже издали взглянул на «мою» картину, перед которой стояли пожилые белобрючные французы, в тончайшей золотой оправе очков, завёрнутые в кокон вежливости и тихих реплик с непременно восхищающейся интонацией.
Я пошёл в другую сторону, в другой зал, в другой мир и сразу оказался в окружении античных богов и богинь, покорно позволивших себя заключить в белый мраморный плен. Языческое буйство жизни погрузило меня в пучину тупого забытья, а пустые, мёртвые глазницы футболили меня, как голубя со сломанным крылом. Я ощущал как из меня со свистом вырывается энергия и рассеивается вокруг их белоснежных тел, налитых мышцами и смертью. Замкнутый кольцом парад вечно конфликтующих друг с другом греческих и римских властителей наводил почти мистический ужас. Страх был подобен порыву холодного ветра, пронизывающего до костей, и я не мог понять, откуда он появился. Я поспешил прочь из этого зала, где самый воздух пах тленом. Я оставил их на съедение друг друга, всех этих воинственных и волевых цезарей с поджатыми плотно губами. Я бросил им кость своего пренебрежения и нежелания разглядеть в них нечто большее, чем просто слепую печать времени.
Кажется, дальше был зал малых фламандцев, но для меня это уже не имело значения, ибо сиреневый цвет незнакомки превратил всё окружающее пространство в пустоту, в ненужный довесок к её шагам. И тем не менее, этот довесок привлекал её внимание и направлял её шаги от картины к картине. А потом рассеянно скользнувший по мне взгляд незнакомки превратил и меня самого в исчезающую тень, застывшую на холодном стекле равнодушия, – в некоего виртуального полупризрака. Но для меня это не играло никакой роли, потому что в тот момент мне была важна лишь цветная радуга моих ощущений, переливом которой я наслаждался в тысячу раз сильнее, чем всеми теснившимися вокруг бессмертными шедеврами. И подобно тому, как все семь цветов, сливаясь, дают белый, так и мои странные ощущения сводились к сильному и ясному чувству (или осознанию) того, что красота живая, – а девушка в сиреневой кофточке всё же была удивительно красива, красива какой-то особенной красотой, и появившийся было вначале лёгкий комарик моего сомнения был вскоре мгновенно убит её взглядом, – безо всяких усилий уничтожала время и давала мне неожиданно власть над ним и над пространством. Хотя я и понимал, в глубине души, что это ощущение иллюзорно, временно и хрупко, как застывший вокруг меня в неустойчивом равновесии мир. И всё-таки эта, пусть даже иллюзорная власть, дала мне возможность отбросить стены музея, как старый хлам, оставив в напряжённой тишине залов лишь плывущее сквозь пустоту сиреневое пятно.
На самом деле, у меня не было желания настичь, привлечь, произнести заветную формулу и узнать имя незнакомки, но было непреодолимое стремление понять, проникнуть, достичь исходной точки моего пути в построенном изощрённейшим способом лабиринте – в лабиринте, который возник при её появлении в этих стенах загримированного под вечность времени. И я знал, что найдя выход (или вход – в данном случае они совпадали) из этого лабиринта, я одновременно выйду из лабиринта более крупного, хотя и менее запутанного и страшного – из музея. У меня было странное и смутное чувство, что весь мой долгий и путаный путь приведёт меня не просто к выходу, но к истоку, к пред-красоте, которая предшествовала и музею, и этой незнокомке, и всему нашему миру. И всё-таки, каким-то таинственным образом эта изначальная красота была связана в моём сознании с девушкой в cветло-сиреневой кофточке и дымчатых колготках, с её бледным, почти прозрачным лицом, на котором словно затаились большие глаза, прячущие – я был уверен в этом! – разгадку всех лабиринтов и зеркал, в которых мечутся ослепшие от одиночества души.
Это и повлекло меня в сомнительный и опасный путь скитаний без воды и пищи. И слишком поздно я вспомнил, как много людей не дошло до конца, вспомнил, когда снова увидел (в последний, о только бы в последний раз!) их безглазые белые бюсты, ледяные и гладкие до жути. Вдруг у меня появилось сомнение, что моя незнакомка приведёт меня к выходу, но было уже неважно. Мне хотелось только догнать её и просто попросить разрешить загадку, словно это было так же естественно, как если бы я спросил у неё про время (тем более, что я собирался спросить почти то же самое).
Таинственность всего, происходящего со мной, меня не удивляла, ибо каким-то мистическим образом я чувствовал, что это всего лишь начало чего-то большего, и я здесь уже ничего не решаю. Окружавший меня мир имел для меня в тот момент значение лишь постольку, поскольку в нём произошла моя встреча с незнакомкой, и разве не было это лучшим доказательством того, что жизнь состоит из бесконечного множества отдельных частей, связанных между собой только тем, что они постоянно переходят друг в друга. Реальность (хотя я не знаю, что означает это слово) выливалась из одного полотна и вливалась в другое, между тем как я наблюдал за этими метаморфозами с холодной отчуждённостью постороннего. И когда последняя картина, не найдя прибежища, пролилась на пол и исчезла, словно вода в песке, я ухватился за прозрачный жетон моего номерка, обещавшего спасение и переход на другой этаж – на другой уровень лабиринта, – и спустился вниз, в извечную тесноту и сутолоку гардероба, ощущая под ложечкой сладкий холодок выхода.
Сейчас уже не помню, что я произнёс в сырой темноте улицы, разбавленной зябнущим светом фонарей и рыскающими клинками фар, но это не имеет теперь никакого значения. Тогда же – слова, которые я сказал ей у выхода из музея, появились как будто сами собой, независимо от меня. Она что-то ответила и протянула мне тем самым свою нить Ариадны. Разговор родился без мучительного напряжения, которое обычно неизбежно в таких случаях, и по её словам и тону я понял, что она не против продолжения этого странного (скорее для меня, чем для неё) знакомства.
Но когда мы вошли в метро и стали у края платформы, я вдруг испугался. Дело было даже не в том, что теперь она была в куртке непонятного цвета, почти полностью поглотившего то сиреневое пятно. Испуг пришёл, когда девушка заговорила о себе, о том, чем занимается, чем живёт. И хотя она всего-навсего отвечала на мои стандартно-вежливые вопросы, неизбежные при знакомстве, я внезапно поймал себя на том, что мне не хочется всё это узнавать. Да, мне не хотелось наблюдать, как медленно и неизбежно исчезает то, что было в музее, как растворяется в словах её хрустально-прозрачный образ, созданный моим воображением за время скитания по светлым усыпальницам столетий. И даже её улыбка вызвала во мне слишком противоречивые чувства, чтобы я смог улыбнуться ей в ответ (перед глазами вдруг снова возник портрет Жанны Самари, и на этот раз в её взгляде я прочитал явную насмешку над собой).
Катя, – мне пришлось узнать её имя, – расценила это по-своему или просто не заметила. Потом разговор перешёл на общие темы, но я отвечал машинально и рассеянно, ибо слова безжалостно убивали мою незнакомку из музейного лабиринта, оставляя на её месте неуклюже-красивую и скучно-болтливую девушку из нашего мира. Странно, ведь процесс её земного воплощения должен был радовать меня, но я всё сильнее ощущал какой-то неясный, необъяснимый ужас.
Через пятнадцать минут нашего общения, стоя на эскалаторе перехода на кольцевую линию, я понял, что сам всё безнадёжно испортил. Мне стало смешно и тоскливо одновременно. Мир – гремящий, плотный, пожирающий всё и вся – навалился вдруг на меня всей своей громадой, и Катя была самой тяжёлой его частью. Каждое слово нашей лёгкой беседы только увеличивало эту тяжесть, и я уже не думал о том, что мне говорить и как она воспринимает мои слова. Катя же, ничего не замечая, ворковала как ни в чём не бывало. Всё было разрушено, всё непоправимо испорчено, и продолжение общения не имело больше смысла. Музей стал снова всего лишь музеем, картина – картиной, а незнакомка с большими серыми бездонными глазами, обещавшими так много (Господи, зачем так много?..) превратилась в студентку пятого курса уже не помню какого института. И ещё я понял, что забыл самое начало, забыл напрочь, чего же я всё-таки хотел, пока она демонстрировала («…А Вам нравится Кортасар? Правда, здорово?») свою начитанность. Всё вокруг меня запрыгало, завертелось, заговорило на тысячи голосов (так похожих, так страшно похожих друг на друга!..), один из которых принадлежал Кате. Словно из рога изобилия, посыпались имена писателей и режиссёров, названия фильмов и книг, великие композиторы и какие-то до одури знакомые цитаты. Вспомнили, конечно, и музейные впечатления. Она прилежно прочитала небольшой список своих кумиров от Веронезе до Матисса, после чего с готовностью вежливого собеседника приготовилась выслушать моё мнение, но я бросил ей на растерзание одного Врубеля и мысленно попросил у него при этом прощения. «А я, между прочим, почему-то так и знала, что ты (когда мы успели перейти на “ты”?) назовёшь именно его!» – сказала она с торжествующей улыбкой экзаменатора, подловившего на случайной ошибке несчастного невыспавшегося студента.
На какое-то время, в холодном, страдающем старческой одышкой, автобусе, у меня появилась слабенькая, еле теплившаяся надежда на возвращение незнакомки из глубины её мерцающих зрачков и я даже начал что-то вспоминать, но вдруг один её вопрос обрушил на тёплый комочек надежды последний удар тяжёлого как смерть молота. «А кто ты по знаку зодиака?» – спросила она и кажется слегка удивилась, увидев на моём лице выражение не то боли, не то отчаяния (я всё-таки не выдержал). Она снова поняла это на свой лад и милостиво разрешила мне не отвечать, если у меня «какие-то свои взгляды на астрологию». Когда она объявила свой знак и начала мне рассказывать про то, сколько и чего совпадает в её характере с тем, что написано в некоем продвинутом руководстве, я понял окончательно, что теперь уже точно всё кончено, что у меня была просто минутная иллюзия, наваждение, мираж, вызванный автобусным полумраком. Коридор сузился сильнее, потом ещё сильнее и, подавая ей руку на выходе («…Но я недавно познакомилась с одним, начинающим, правда, астрологом и он мне… – Спасибо! – …и он мне сказал, что на самом деле…»), я с безнадёжной ясностью понял, что это тупик. Я уже не слушал, что сказал начинающий астролог, потому что холодный ужас охватил меня с головы до ног. И с каким облегчением я вздохнул, когда она показала на башню своего дома. Я понял, что испытывают умирающие от жажды матросы, увидев в ночной тьме спасительный и слабый огонёк маяка. С какой радостью я попрощался с ней, забыв, конечно же, что в таких случаях непременно полагается брать номер телефона. Но она сама мне напомнила об этом и через минуту в моей руке оказался свежевырванный тетрадный листочек («…А может всё-таки зайдёшь? У меня чай с лимоном!») с неровной строчкой цифр и её именем. Я распрощался каким-то витиеватым и слишком многообещающим образом. Возможно, она что-то поняла, но мне было уже всё равно.
Едва закрылась за ней дверь подъезда, я ринулся почти бегом на остановку и успел на тот же автобус, что вёз нас почти полчаса сквозь ядовитую муть и морось октябрьского тумана. Вскочил на подножку, плюхнулся с разбегу на какое-то одинокое сиденье и прислонился к мокрому холодному стеклу.
Ничего больше не было, никаких чувств, кроме усталости и опустошённости. Хотелось добраться поскорее до дома, выпить горячего чаю и уснуть, просто уснуть. Машинально вынул из кармана и развернул скомканный листочек. И вдруг я увидел, как цифры превращаются в некий странный рисунок, а когда присмотрелся, то понял, что это лабиринт, в котором бродят два человека. Они – в разных концах, они ищут не выход, но друг друга, ибо выход будет в любой точке – там, где они встретятся. Но это произойдёт не скоро, я это знал.
Выйдя из автобуса у конечной станции метро, бросил тот листочек в первую попавшуюся урну. И в этот момент я вдруг вспомнил то, к чему лишь слегка успел прикоснуться, стоя в музее перед картиной Ренуара и что, казалось, безнадёжно забыл. Это был образ: ушедший, словно под воду, из памяти – в подсознание, и всё это время не дававший мне покоя, тревожно и мучительно пытаясь всплыть на поверхность моего сознания. И, глядя в чёрную жуть туннеля, в бездне которого уже грохотало железное чудовищe, я захотел вдруг выпустить этот образ на свободу полностью и тихо произнёс: «Зеркало времени». Потом улыбнулся, и ещё раз, уже без кавычек, повторил: зеркало времени.
Рассказ Баха Ахмедова «Зеркало времени» по картине Огюста Ренуара «Портрет Жанны Самари» (1877 г.) опубликован в пятом выпуске литературного альманаха «Слово» (Ташкент, 2022. — Вып. 5. — С. 48-52). Выпуск альманаха представлен в открытом библиографическом собрании НООБИБЛИОН (см. ниже ссылку на релиз/текст в библиофонде NB).
Материалы сайта могут содержать информацию, не подлежащую просмотру
.
начало статьи